Найджел Гослинг (Nigel Gosling)

Британский театральный критик (1909 - 1982). Писал критические статьи о балете и искусстве вместе с женой Мод Гослинг под псевдонимом Александр Бланд (Alexander Bland).

Писать свою автобиографию в возрасте 24 лет говорит либо о необычайной литературной скороспелости автора, либо о высшем проявлении эгоцентризма. Первое обвинение может быть снято с Рудольфа Нуреева безо всякого труда. Хотя он исключительно живой, наблюдательный и наделен даром острой фразы, но сам он без сопротивления, вероятно, никогда бы не написал ничего больше, чем почтовую открытку. Обычно он привык выражать себя своим телом, и подобно многим тацовщикам он считает, что написанное слово - это бедная и скучная замена жеста. Что же касается второго обвинения, то эгоцентризма в нем столько, сколько и полагается любому юноше, может быть, немного больше (как и полагается молодому танцовщику). К тому же он очень скрытный. Мало найдется людей, которые бы так неохотно делились деталями своей личной жизни.

Как же тогда появилась эта книга? Ответ очень простой, если мы вспомним обстоятельства его «бегства на Запад». Как узнают далее читатели, это не было тщательно обдуманной репетицией, но типично импульсивным эмоциональным решением. В результате этого решения однажды июньским утром Нуреев оказался в одной из комнат Парижа едва ли с другом, без работы, безо всяких перспектив на будущее и всего с 50 франками в кармане. С замечательным проворством директор балета маркизы Куэваса предложил ему подписать контракт. Он не очень обрадовался условиям Нуреева, но принял их.. Ему было понятно, что на Западе без экономической обеспеченности нет настоящей свободы. И выход нашелся сам, когда известное литературное агентство предложило ему издать рассказ о его жизни. Он все-таки сопротивлялся. Но его убедили тем, что это даст ему шанс опровергнуть слухи, которые были пущены в обращение и в которых говорилось, что единственной причиной его бегства на Запад явилось его ослепление малопохвальными развлечениями Запада, яркими огнями, легкой моралью и сладкой жизнью высшего слоя капиталистического общества. И он согласился.

Можно было бы подумать, что все остальное будет легким. Многие книги такого рода были написаны умелыми журналистами после беглого знакомства с другими работами и короткой беседы с «автором», который затем добавлял свою подпись. Вероятно, это к счастью, но в данном случае никаких других работ не было. Только сам Нуреев был единственным источником. Агентство должно было дать задание своим авторам ходить за Нуреевым по пятам во время его гастролей по всей Европе. В отрывочных беседах в артистических уборных, в номерах отелей, в кафе, день за днем медленно, часть за частью выжималась эта необыкновенная история.

Беседы велись вначале по-русски. Их переводили на английский, который в то же время самому ему был еще очень мало знаком. Нелегко передать все оттенки первоначально сказанного слова. Нуреев сам затем настойчиво требовал многих сокращений и изменений. Он с критическим вниманием перечитывал каждую страницу, удивительно реагировал на стиль. Он был очень неудовлетворен полученным результатом. Жадный до броских заголовков журналист может иногда пропустить суть между строчек и в результате получился перевод, который он назвал «слишком сладким». Но не похоже, чтобы он вообще был бы когда-либо полностью удовлетворен. Если уж он находит ошибки в своем танце (а он обычно их находит), то было бы невероятно, если бы он получил удовольствие от своей прозы.

Неудовлетворенность является основой его характера. Как он подобно рыбе ускользает из сетей обыкновенных условностей, так уклончивая осторожность, с которой он держится, как дикий зверь, готовый исчезнуть при первом подозрительном движении, - все это внешние признаки характера, знакомого каждому, кто наблюдал писателей, художников, музыкантов, людей искусства всех родов и всех возрастов. Это характер человека, чей внутренний мир идет не в ногу со всем внешним миром. Это не обязательно, а в данном случае и определенно не является просто негативным неприятием мира. Его гордая, упорная независимость основывается на инстинктивном стремлении выразить свое внутреннее видение, которое, как он полагает, должно быть правильным, верным и которое стоит того, чтобы сохранять любыми средствами. Он один из прирожденным протестантов, Лютер в балете.

Сам он считает эту книгу не имеющей совершенно никакого значения. Инцидент, который сделал его центром внимания, и все, что привело к нему, сам он рассматривает как совсем не относящееся к тому единственному, что только и имеет для него значение, - к его танцу. Мало кто представляет себе, как полностью изолируют танцовщиков от всего остального мира долгие часы их работы (иногда от десяти утра и до поздней ночи) изо дня в день, из месяца в месяц. Где бы они ни находились в конечном счете, реальная жизнь у них проходит в театрах и репетиционных залах, в учебных классах и артистических уборных. Артисты балета и их поклонники, которые вертятся вокруг балета, - это единственный сплоченный народ. Все, что вне, - для них призрачно и смутно, все остальное не имеет значения.

У Нуреева, как я полагаю, это чувство исключительно сильно. Чрезвычайно наполненный стремлением выразить себя посредством танца, он обладает крайне легкомысленным пренебрежением ко всем остальным ценностям - наградам и мнениям, искушениям и преданности того мира, который вне балета. Читатели не найдут на этих страницах обычного, скажем, вполне естественного здесь рассказа о реакции зрителей и критики. Он отстранен от этого. Успех для Нуреева означает, что он разумно подошел к поставленной перед собой задаче. Мнение друзей или критиков, хвалебные или неодобрительные, он едва выслушивает.

Вероятно, это замечательная преданность своему делу, с легкостью возвышающая его над обычной лестью, и делает его объектом столь сильного любопытства. Это любопытство одновременно и озадачивает его. Как можно интересоваться чем-то другим, кроме его танца?

Конечно, он прав. Именно его танец представляет ценность. Но мы не были бы людьми, если бы нам не хотелось узнать, как этот странный феномен стал тем, кем он есть. Этот рассказ интересен для нас с нескольких сторон. Здесь описывается борьба чувствительного, упрямого мальчика против своего окружения, раскрывается драматическая история успеха, открываются еще неисследованные эпизоды русской жизни, и, прежде всего, прослеживается становление исключительного артиста.

Источник: предисловие к «Автобиографии» Рудольфа Нуреева, 1962 г.

1. «Спокойный, элегантный, с тихим голосом, он ходит с утонченной целенаправленностью кошки — большой дикой кошки. У него мягкие манеры с намеком на нечто весьма значительное в прошлом; стиль холодный; внешность, на расстоянии кажущаяся незначительной, при приближении производит сильное впечатление».

2. «За те несколько первых минут я уловил проблеск личности Нуреева и оценил его поразительную способность к преображению». Поразила его и всеобъемлющая любознательность Рудольфа. «Расскажите мне про этого Фрейда, — попросил он Найджела в тот первый вечер во время первой из многих подобных бесед между ними. — Что за окно он открыл?»

3. «Рудольф умеет переходить от леденящего презрения к самоуничижающей насмешке, от пылкости и учтивости к рубящему наотмашь сарказму или приступу гнева и грубости (почти неизменно в связи с работой). Он умеет показать себя остроумным и словоохотливым, а мгновение спустя — молчаливым и сдержанным... Его личность сформировалась как опасная смесь, в которой сочетаются недоверчивость и чувственность, агрессивность и амбициозность, эгоизм и варварство, которые бьют не только по другим, но и по нему самому, объявляя войну его милой, щедрой и немного робкой натуре. И, понятное дело, ему недостает чувства защищенности».

Рудольф Нуреев и Марго Фонтейн. Маргарита и Арман.Марго Фонтейн и Рудольф Нуреев, «Маргарита и Арман».

Рудольф стал для Гослингов самым долговременным подопечным, а они со своей стороны для него — приемными родителями на Западе, обеспечивая ту же заботу, поддержку и защиту, которой он пользовался у Пушкиных (ред. Александр Иванович Пушкин — педагог Рудольфа Нуреева в Ленинградском хореографическом училище).

Непринужденная семейная атмосфера в доме Гослингов обеспечивала ему то равновесие, какое он находил у Пушкиных, а еще раньше у Волькенштейнов. «Найджел и Мод стали как бы моей семьей, ключевым камнем в моей жизни, опорой, к которой я мог прислониться и от которой я мог оттолкнуться».

Найджел с его «широтой мышления... казалось, принадлежал к какому-то более раннему веку, — замечал один из его друзей, — и все-таки полностью контактировал с культурой своего времени». Найджел был тем отцом, каким никогда не был Хамет, с мягкой, грамотной речью, эксцентричным и острым чувством юмора, которое никогда не бросалось в глаза. Обладая спокойной уверенностью в себе, он, был человеком с твердыми убеждениями, по которым во время войны отказался от военной службы, работая вместо этого в британском Красном Кресте.

В отличие от Хамета Нуреева (ред. отца Нуреева), он, родившись в семье сельских мелкопоместных дворян, располагал возможностями: учился в Итоне и Кембридже, начал дипломатическую службу в Берлине, прежде чем обратиться к живописи и писанию романов. Но имя он приобрел как художественный и балетный критик, внеся в эту профессию открытость мышления и дипломатическую тонкость.

Если Найджел напоминал мягкого Пушкина, Мод не походила на Ксению. Она никогда не критиковала Рудольфа, никогда даже не пробовала его наставлять или давать советы, хотя он постоянно спрашивал ее мнение о своих выступлениях.

Благоговея перед талантом Рудольфа, Гослинг тоже его безусловно любил. «Он понимал, что в своем среднем возрасте вдруг встретился с молодым человеком с величайшим талантом, какой ему доводилось когда-либо в жизни видеть, — объясняет Джейн Херман, нью-йоркская подруга Гослингов и бывший рекламный директор театра «Метрополитен-опера», которая часто останавливалась у них в Лондоне. — Он обожал Рудольфа. Он не столько критиковал, сколько забавлялся его выходками испорченного мальчишки. Это была антитеза англичанину хорошего происхождения. Это был необработанный блестящий талант, который в основном сам себя воспитал; крестьянин, почувствовавший, что имеет право вести себя практически как пожелает. Найджел видел здесь много забавного».

Сходное впечатление сложилось и у другого гостя этого дома, голландского хореографа Руди ван Данцига. «Они оба с первых дней пали к его ногам. Рудольф был избалованным ребенком Найджела и Мод. Мод, как мать, иногда могла видеть его плохие стороны, но Найджел всегда кипел восхищением и любовью».

Источник: из книги Д. Солуэй «Рудольф Нуреев на сцене и в жизни. Превратности судьбы».

«Вероятно, никогда не было такого соединения двух танцовщиков, которое оказалось настолько гармоничным, настолько совершенным, настолько плодотворным и, следовательно, настолько известным, как это между Марго Фонтеин и Рудольфом Нуреевым». А. Бланд (из книги "Fonteyn and Nureyev: The story of a Partnership". New York: Times Books, 1979).