Марио Буа

Музыкальный издатель, специализирующийся на балете. Был женат на звезде Парижской Оперы Клер Мотт — «единственной французской звезде своего времени, пять сезонов танцевавшей в Советском Союзе, — ее приглашали Большой театр в Москве, Кировский в Ленинграде и другие русские театры. Именно в Кировском театре она и познакомилась в 60-ые годы с молодым неугомонным танцовщиком... Это был Рудольф Нуреев».

Здесь приведены отрывки из воспоминаний Марио Буа, которые были опубликованы в журнале «Киносценарии» в 1998 г. к 60-летию со дня рождения Рудольфа Нуреева.

Клер Мотт и Рудольф Нуреев

Клер Мотт и Рудольф Нуреев.

Я нашел запись того времени (от ред: 1986 г): "Рудольф - центростремительная сила: все должно устремляться к нему, все должно делаться так, как он хочет. Он говорит быстро, отрывисто, на безупречном английском и ломаном французском. Если просишь его повторить сказанное, он злится. Мы должны все понимать сразу, все угадывать на лету".

Он был очень умен, говорил мало, короткими фразами, иногда очень серьезным тоном, иногда шутовским, и тогда с неотразимым славянским обаянием сопровождал свои слова легкой улыбкой. Забавляясь, он бросал циничные реплики, пускал стрелы печального, с оттенком разочарования, цинизма, свойственного славянам.

Я имел счастье в течение одиннадцати лет встречаться с великим человеком - Игорем Стравинским, и он разговаривал точно также: отрывистые фразы, произнесенные серьезным тоном, неожиданные, невозможные предложения, ирония, насмешка, которая могла бы показаться злой, если бы его славянское обаяние, веселый, лукавый взгляд не рассеивали неприятного ощущения, вызывая смех. Стравинский, как и Рудольф, говорил мало и умел слушать собеседника. То, что он высказывал в немногих словах, всегда сбивало с толку. Русский юмор обоих был одной природы - скрытый, равно державшийся на словах и недомолвках.

Конечно, Стравинского, создателя великих произведений, человека очень образованного, утонченного и изысканного, человека высочайшей культуры, Стравинского, которого прозвали "Князем Игорем", явно нельзя поставить на один уровень с Нуреевым - выходцем из низов, который сам пробил себе дорогу при помощи воли, таланта, мускульной и нервной энергии. Нуреев обладал куда менее отточенным умом, вкус его подчас оказывался сомнительным, шумный образ жизни не всегда помогал скрыть мужицкую грубость. Рудольф, родившийся в дощатой лачуге среди татарских степей, взобрался на вершину славы и успеха лишь благодаря работе в искусстве и стремлению к прекрасному.

Рудольфа, как и Стравинского, невозможно было ввести в заблуждение, он знал истинную цену человеческой комедии, интригам, лести, пустоте светских отношений, фальшивой дружбе. Валери в "Господине Тесте" предлагает "сломать марионетку". Именно об этом и идет речь.

- Хорошо прошел вчерашний обед в твою честь?
- Угу...
- Знаешь, тот самый критик, которому ты не нравился, только что написал о тебе хорошую статью.
- Угу...

Рудольф НуреевОн часто пользовался этим выражением. Как большинство великих танцовщиков, у которых всегда что-то болит и которые почти всю жизнь чувствуют себя измученными танцем (класс, репетиция и спектакль в один день) и бесконечными переездами, Рудольф никогда не жаловался. Если его спрашивали, как он себя чувствует, он, буркнув в ответ что-то невразумительное, переводил разговор на другое. С самого начала его болезни и до конца, на больничной койке, в течение всего его крестного пути я не услышал от него ни единой жалобы.

Он был предельно суров с самим собой и чудовищно жесток и требователен к окружающим. Беспощадный и неутомимый работник, он не позволял и другим уставать, "раскисать". Вот потому он, совершенно не умеющий поставить себя на место другого, никогда не занимался преподаванием. Он проводил один-два урока, передавая ученикам колоссальное богатство, но, видя, что они за ним не поспевают, бросал занятия. Любой танцовщик, которому посчастливилось хоть недолгое время быть учеником Нуреева, скажет вам, что эти редкие уроки врезались в его память на всю жизнь. Если Нуреев ставил балет, ему приходилось доводить дело до конца; тогда находились танцовщики, которые всё понимали, жадно впитывали всё (здесь, как и на сцене, Рудольф завораживал, притягивал), но были и другие...

Рудольф обладал невероятными физической, нравственной силой и здоровьем. Что у него было за расписание! Его импресарио Горлинский показывал нам календари артиста: голова идет кругом от одного взгляда на них! Вечером спектакль в Париже, назавтра с утра репетиция в Лондоне, послезавтра гала-представление в Монреале, еще через двое суток начинаются гастроли в Токио, потом два вечера в Буэнос-Айресе, турне по Австралии, телевизионная съемка в Нью-Йорке... Ни суббот, ни воскресений. Никаких отпусков. И нужно еще время на то, чтобы собрать вещи и ничего не забыть - костюмы, тапочки, ноты, билеты на самолет, адреса гостиниц и т. д.; и надо давать интервью, и отвечать на телефонные звонки, и подписывать контракты; и еще дипломатические обеды, и деловые обеды, и обеды с многочисленными друзьями. И все это в течение тридцати лет! Есть ли здесь место для личной жизни? Нет, в этой области все осталось в зачаточном состоянии.

Совершенно очевидно, что для него не существовало проблемы перехода в другой часовой пояс ("отрыва по времени", как он сам говорил) - он просто-напросто устранил ее усилием воли. Рудольф, как все подобные ему "священные чудовища", засыпал где угодно и когда угодно. Когда его везли на машине в аэропорт, он всегда был short of time, в цейтноте. И тогда он бывал невыносимо раздражительным, требовательным, властным. Приходилось проделывать чудеса слалома в уличных пробках. Он знал, что ему, Нурееву, можно появиться у стойки регистрации за пять минут до вылета. Но мы покрывались холодным потом: никак нельзя было попасть в аварию, потому что в конце пути всегда ждали спектакли, съемки, публика, занавес, который не замедлит подняться.

Рудольф НуреевМы всегда заранее подъезжали к его дому - №23 по набережной Вольтера. Чаще всего, утром ли вечером, он только-только вставал с постели. Вокруг него суетились два-три человека. Во что превращалась тогда роскошная квартира, битком набитая произведениями искусства, великолепная столовая, где при свете люстры в пятьдесят свечей давались такие блестящие обеды! Теперь это было поле битвы, барахолка - на полу раскрытые чемоданы, иногда еще не разобранные после прошлых поездок, сценические костюмы, грязные трико, изношенные туфли, дырявые гетры вперемешку с новыми, чистыми, растрепанные партитуры, несессеры с туалетными принадлежностями, шарфы, вязаные шапочки и т. д. На столе горой навалена неразобранная почта. Сам Рудольф - напряженный, взвинченный, ко всем придирается. И он, бог танца, верх элегантности, принц, которого оспаривали друг у друга все великие кутюрье, одетый, как цыган, собирал в сторонке свою котомку бродячего акробата, ручной багаж, откуда торчал сверток нот - неизменные пьесы для клавира Баха. В гостиной царил прекрасный клавесин XVIII века, на котором Рудольф обожал играть, когда у него выдавалась свободная минута, а это случалось нечасто.

Он соглашался разговаривать только по-английски. Он знал немало других языков, само собой разумеется, русский, неплохо говорил на французском и итальянском, более или менее справлялся с немецким и испанским, знал кое-что по-датски. Если вы заговаривали с ним по-французски, он отвечал вам на английском. Он притворялся, будто знает один этот язык, что позволяло ему "подлавливать" неосторожных. Не подавая виду, он слушал все, все схватывал.

И Стравинский, и Нуреев - оба были страшно "жадны до наживы", словно хотели прежде всего убедиться в собственной рыночной стоимости. Они приобрели американский менталитет, которому свойственно измерять ценность человека количеством имеющихся у него долларов. Но Стравинский (который обеспечивал семьи своих четверых детей) был корыстным, а Нуреев - приходится признать - скупым, что очень неожиданно при таком великодушном на сцене характере. Может быть, это осталось у него от нищего, голодного детства, от тайного страха, что чего-то не хватит, не на что будет жить?

Однако Нуреев, как истинный русский, был верен духу семьи. Немногим удалось приехать к нему на Запад. По отношению к сестре он проявлял бесконечное терпение и позволял ей постоянно жить в его доме в Ла Тюрби, над Монте-Карло. По отношению к племяннице и племяннику, которые не всегда вели себя примерно, он выполнил куда больше, чем свой долг.

Как и Стравинский, Рудольф был помешан на налогах, поборах, которыми его преследовали. Я помню, великий старый музыкант с удрученным видом говорил нам:

- 90 процентов заработков уходит у меня на налоги!
- Ну, маэстро, 90 процентов - такого быть не может!
- Вы правы: думаю, на самом деле - 95.

Рудольф "барахтался" в своих налогах. Никому ничего не поручая, никому не доверяя, поскольку рассчитывал на режим наибольшего благоприятствования, о котором, как он думал, заботилась "некая влиятельная особа", он, в конце концов, сталкивался с суровыми требованиями и вынужден был платить огромные, удручающие штрафы. Привыкнув требовать луну с неба и получать ее, он думал, что и в этом вопросе тоже может указывать.

- Я хочу столько-то, - говорил он нам.
Я передавал его условия, и лишь на следующий день он прибавлял:

- Разумеется, то, о чем мы говорили, это деньги, свободные от налогов.
Его подруга Дус Франсуа в этой области (как и в других) проявляла подлинный героизм. Она постоянно твердила ему: усвой накрепко, что из той суммы, которую ты получаешь, ты должен вычесть 40 процентов на налоги. Рудольф ничего не желал слышать, притворялся глухим. А через месяц искренне удивлялся, что на его счету в банке ничего не осталось.

Зато принимал у себя на широкую ногу, устраивал роскошные обеды, а в обычные дни кормил всех подряд, даже если прихлебатели этим злоупотребляли. Такой творец, как Стравинский, умел неделями сидеть взаперти в четырех стенах и писать. Если он развлечения ради обедал не один, то вдвоем с женой или с кем-нибудь вчетвером, редко когда за столом бывало больше. Рудольф предпочитал окружать себя многочисленной свитой, чтобы не оставаться одному. Сколько его помню, вечно он сидел без денег. Как только они у него заводились, он немедленно покупал какое-нибудь произведение искусства: картину, гравюру, бронзовую статуэтку... Он обожал редкие ткани, старинные шелка, драгоценные вышивки, роскошные ковры, в этом проявлялась его восточная чувственность. Эти пристрастия проявлялись и в том, какие великолепные костюмы, и всегда безошибочно, он заказывал к своим балетам, чаще всего - крупным итальянским художникам.

Как-то раз он позвонил в полдень:

- Можешь принести мне 3000 долларов?
- Когда?
- Сегодня вечером! Я должен расплатиться с поваром, а то он от меня уйдет.

Когда Рудольф покупал картину, можно было не сомневаться, что она окажется датированной началом XIX или - реже - XVIII веком. Чаще всего она изображала обнаженного мужчину. Стены парижской столовой Нуреева были сплошь покрыты такими картинами, висевшими друг к другу вплотную, словно камешки мозаики. Он глубоко, сильно, страстно любил живопись. Он получал каталоги всех крупных аукционов, проходивших в Париже, Лондоне, Монте-Карло, Нью-Йорке. "Что ты думаешь вот об этой?" - спрашивал он. Я содрогался, представляя себе цену, которую придется за нее заплатить, налоги, таможенные и транспортные проблемы. И потом, куда ее повесить? В парижской квартире уже нет ни одного свободного уголка. Конечно, у него еще пять домов по всему миру. Но мне говорили, что и эти дома уже забиты от подвалов до крыш.

Еще одна общая черта со Стравинским, тоже обожавшим живопись. Но Рудольф был пассеистом (его время доходило до начала русских балетов: Бенуа, Коровин и в особенности Бакст), тогда как Стравинский себя не ограничивал, в его вкусе были Дюрер и де Сталь, Гойя и Пауль Клее, один из самых любимых его художников. Можно сказать о Рудольфе, что ум его был открыт, он всегда готов был узнавать, учиться. Но основы культуры никем не были заложены, он всему учился сам - в самолетах, поездах, гостиницах. Тем больше его заслуга. Его вел, прежде всего, чувственный инстинкт. Как-то он вошел в нашу гостиную. Мы только что купили эскиз Карпо к "Гению Танца" (одна мужская фигура). Едва переступив порог гостиной, Рудольф заметил его и долго потом гладил потемневшую терракоту телесных тонов, ласкал обнаженное тело гения и вздыхая приговаривал: "What a beauty!"

Когда Рудольф чем-то пленялся, ему хотелось купить это, обладать, трогать, спать рядом со своим новым приобретением. И еще ему нравилось собирать свою сокровищницу, поскольку он считал, что таким образом превосходно вкладывает деньги. Я не уверен, что в этой области чутье никогда его не подводило. Помню одну очень большую картину начала XIX века, итальянского формата, подписанную не самым известным именем; эта картина не слишком понравилась мне на фотографии и показалась еще хуже, когда Рудольф сказал мне, какую головокружительную сумму за нее заплатил.

Я люблю хорошо иллюстрированные книги и постепенно приобрел привычку дарить их Рудольфу: "Женитьба Фигаро", Рембо, Нерваль, "Кармен", сказки Перро, "The King and I", роман Маргарет Лондон, альбом Бакста и так далее. Первой книгой, которую я принес ему на набережную Вольтера в начале нашего знакомства, был том большого формата - "Сцены из жизни богемы" Мюрже. "Very nice!" Он положил ее на низкий столик и поставил на нее ноги. Последним был альбом Мане. Рудольф уже был неизлечимо болен. Когда я приходил его навестить, эта книга, вроде бы случайно, оказывалась верхней в стопке книг и газет.

Продолжение

Источник: Буа М. Рудольф Нуреев: [Из воспоминаний: Пер. с фр.] / Марио Буа // Киносценарии. - 1998.

Рудольф Нуреев Рудольф Нуреев, 22 июня 1961 г.

Рудольф Нуреев перед афишей театра Елисейских Полей 22 июня 1961 г.

Были ли у Рудольфа друзья? Очень мало и очень избранные. Он редко виделся с ними. Скорее можно говорить о людях, любивших его и любимых им. Прежде всего, надо назвать Дус, его "подругу поневоле", на чье безоглядное обожание и бесконечную преданность в течение тридцати лет он не всегда отвечал взаимностью.

Насколько я знаю, все женщины, с которыми дружил Рудольф, были его ровесницами или старше него: Марго Фонтейн, Мари-Элен де Ротшильд, Глория Вентури, Марика Безобразова, его самая давняя русско-американская "подружка", Дженет Этеридж и так далее. И прежде всего, та, что была для него словно безупречная мать: Мод Гослинг.

Красивая, нежная, ослепительная, породистая, элегантная англичанка, любимая танцовщица маэстро Энтони Тюдора. Она была вдовой известного журналиста. Рудольф, когда бывал в Лондоне, чаще всего появлялся на людях именно с ней.

В последние месяцы жизни Нуреева она много раз приезжала в Париж и проводила долгие часы рядом с ним, в его квартире на набережной Вольтера. Мне вспоминается чудесный осенний вечер. Там, на другом берегу Сены, закат покрывал позолотой длинный фасад Лувра. За окном с ветки время от времени срывался красный лист и, медленно кружась, опускался на землю. Голос Мод звучал мягко, мы говорили долго, спокойно, безмятежно, до тех пор пока в комнате не стемнело и на потолке не появились отсветы первых фонарей, зажженных на речных трамвайчиках. Я не спрашивал, но уверен, что мы с ней подумали тогда об одном и том же - этот миг бесконечно сладостного покоя был и бесконечно печальным. Потому что листья, падавшие за окном, были листьями его последней осени.

Были ли у Рудольфа друзья среди мужчин? Гомосексуализм ему мешал, путал карты, вызывал недоверие а priori. Не его собственный, а чужой. Он постоянно был настороже, опасаясь "корыстного расчета". Бескорыстие редко встречается в окружении таких людей, как он. Рудольф мало кем восхищался за пределами артистической среды. А если такое случалось, знал, что уже не подчиняет себе другого. Но тогда его преданность была бесконечной. Одним из лучших друзей Рудольфа был его личный врач Мишель Канзи. Этот молодой человек все десять лет болезни Нуреева проявлял компетентность и великодушие, беспредельное кроткое терпение, выходившие далеко за пределы медицины.

Рудольф с таким трудом привязывался к людям, так неохотно открывался, что наше сближение заняло очень много времени. Только одновременная смерть Эрика и Клер начала создавать между нами особенный, тайный союз. А потом установились и деловые отношения, сильно поощряемые Дус.

Понемногу возникла атмосфера честного, целомудренного доверия, никогда не омрачавшегося двусмысленностью. Однажды он внезапно предложил: "Можете говорить мне "ты". Я ни разу не назвал его уменьшительным именем "Руди", которым злоупотребляли его придворные.

Я слышал, как он возмущался: "Меня называют Руди люди, с которыми я незнаком". Он любил ошарашивать, и всякий раз, как мог себе это позволить, в балетной среде или в компании друзей, здороваясь с вами, он целовал в губы, по русскому обычаю. И приходил в восторг, наблюдая на лице другого неуверенность, смущение или удовольствие. С Клер он часто и упорно так поступал. Ее это забавляло. "До чего же он чувственный!" - делилась она со мной.

Сбить с толку, сделать прямо противоположное тому, чего от него ждут, шокировать. Чувствительность, глубоко, целомудренно спрятанная за стальной броней.

Мы уже говорили о том, что ему нравилось обладание. А что могло его успокаивать, чего ему недоставало в детстве, что могло помочь ему укрепиться и показать свои возможности? Иметь свой дом. У Рудольфа их было шесть: квартиры в Париже и Нью-Йорке, дома в Лондоне и Сен-Бартельми, ранчо в Соединенных Штатах и остров Галли, в сорока минутах морем от Капри.

Этот остров, состоящий из двух поднимающихся над водой гор, купил в период между двумя войнами хореограф Дягилева - Леонид Мясин. Рудольф выкупил его у наследников Мясина в начале 80-х годов за колоссальные деньги (при мне называли сумму в 40 миллионов долларов). Он произвел серьезные реставрационные работы в трех домах, выстроившихся один над другим по склону горы, и над самым верхним из них пристроил большую балетную студию.

Я никогда там не был. Рудольф однажды меня приглашал:
- Приезжай этим летом, с детьми.
- Когда ты там будешь?

Он что-то прикинул и с легкой улыбкой объявил:
- С 18 по 20 августа.

Известно, что убежище на острове, владение островом имеет философское значение. Это высшая награда, обещанная Санчо Пансе Дон Кихотом: потом, после битв и волнений, ты получишь остров и будешь там королем, станешь жить мирно, вдали от шума и суеты.

Как-то я сказал Рудольфу:

- Знаешь, ты со своим островом напоминаешь мне Санчо Пансу.
- А я-то воображал себя Дон Кихотом!

Остров Ла Галли

Остров Ла Галли

Один все тот же ты. Ступив за твой порог,
Я вдруг переношусь во дни Екатерины.
Книгохранилища, кумиры, и картины,
И стройные сады свидетельствуют мне,
Что благосклонствуешь ты музам в тишине,
Что ими в праздности ты дышишь благородной,
Я слушаю тебя: твой разговор свободный,
Исполнен юности. Влиянье красоты
Ты живо чувствуешь.

А.С. Пушкин «К вельможе»

Портрет Рудольфа Нуреева

Автор: С. Лидо. 1961 г.

„Прожив 22 года в браке с удивительной танцовщицей Клер Мотт, будучи сам музыкальным издателем, специализирующимся на балете, я имел возможность познакомиться с Нуреевым, сблизиться с ним, понять его и полюбить“.

Марио Буа